За годы жизни в Нидерландах я побывал почти во всех местах, где когда-либо был Винсент. Меня в нём всегда поражало несколько вещей. Главная — пожалуй, как и у поэтов, — то, как он умел превращать обыденные предметы в символы: времени, своей жизни, себя. В 2013 году, в Лондоне, я впервые воочию увидел его «Стул» — и почувствовал ту самую заземлённую сакральность. У него это ведь не просто стулья — воплощённые образы людей. Себя. Гогена. По стопам заметки на смерть Диккенса. Тот самый пустой плетёный стул XIX века я потом встречал повсюду в Нидерландах — в школах, администрациях, хозчастях. И каждый раз думал о Винсенте. Как и теперь, глядя на ирисы или кипарисы, часто вспоминаю его. Уже давно так. Недавно наткнулся на строки Антонена Арто, сказавшего то же, но другими словами: «…чтобы напомнить, из каких непристойно обыденных вещей, людей, материалов и стихий выплавил он [Ван Гог] эти подобия величественных хоралов, эти фейерверки, эти озарения, пронизывающие воздух — наконец, это „Великое желание“ вечного и вневременного превращения». Особенно важно для меня было съездить туда, где Винсент вырос. Как человек — в Грот-Зюндерте, как художник — Нюэнене. Я увидел могилку его брата-тёзки — под тем же раскидистым деревом, что стояло там и тогда; приход Теодоруса, их дом напротив ратуши. В Нюэнене — первая живопись Винсента. Там я попытался соединить реальность места и полотно. В городе это можно буквально сделать — с помощью металлических «видеоискателей»-рам, установленных в точках, откуда Винсент когда-то писал свои пейзажи. Не всё сохранилось, конечно. Но сохранилось главное — атмосфера. Домики стали ровнее, но крыши всё те же иногда, соломенные. Отчий дом — теперь музей, где выставлены знаковые вещи, а в отдельном зале инсценирована сцена из «Едоков картофеля» — вершины нюэненского периода его творчества. Удивительно было увидеть всё это своими глазами — и почувствовать под ногами землю, по которой он ходил. «Подобно тому, как нас везёт поезд, когда мы едем в Руан или Тараскон, смерть уносит нас к звёздам»