В тот вечер воздух над маленьким городком был странно разделён: слева — золотился закат, мягкий и примиряющий, справа — клубилась туча, тяжёлая, как невыговоренная обида. И на границе этих двух небес стоял мальчик. Он стоял спокойно. Не с вызовом — нет, в нём не было ни дерзости, ни тайной гордости. Он стоял так, как стоят те, кто вдруг понял нечто о человеке, но ещё не успел облечь это в слова. Перед ним кричал взрослый. Лицо его было искажено — не столько злобой, сколько какой-то усталой яростью, давно поселившейся в груди и не находившей выхода. Слова его были грубы, резки, почти бессвязны. Казалось, он обращается не к мальчику, а к собственному прошлому, к собственным поражениям, к тем минутам, когда жизнь показалась ему несправедливой. Старушка, стоявшая позади мальчика, тихо положила ладонь ему на плечо. В этом прикосновении было больше силы, чем в любом крике. Она не прятала его и не заслоняла — она лишь напоминала: «Ты не обязан впускать в себя чужую бурю». И мальчик вдруг понял — не разумом, а сердцем, — что перед ним не враг. Перед ним человек, потерявший равновесие. Человек, который, быть может, однажды тоже стоял вот так — под тёплым небом — и ждал, чтобы его кто-нибудь понял. Ему вспомнились слова Ларошфуко, которые он прочёл в старой книге: «Кто никогда не совершал безрассудств, тот не так мудр, как ему кажется». Он подумал: может быть, этот кричащий тоже когда-то совершил своё безрассудство — поверил не тем, сказал лишнее, не выдержал боли. И теперь стыд его превратился в гнев. И тогда мальчик сделал самое трудное: он не ответил. Не потому, что испугался, и не потому, что счёл себя выше. Он просто не захотел умножать боль. Иногда молчание — это не слабость, а форма милосердия. Гроза продолжала греметь, но уже казалось, что гром звучит дальше, чем прежде. А солнце, будто не споря с тучей, тихо продолжало светить. И в этом странном соединении света и бури заключалась вся человеческая природа.