Эти движения легко входят в ткань мифа: о величии, о предназначении, о восстановлении утраченного. Миф придает биографии напряжение, которого ей может недоставать. Он инкрустирует ее точками полноты и надлома, заставляя переживать время как путь к тому, что однажды должно подтвердить смысл уже прожитого. Там, где действительность не дает нужной меры значимости, миф начинает работать за нее. Наконец, он переписывает прошлое из будущего и делает еще не случившееся опорой для того, что уже было. Особенную силу это приобретает в фигуре самодержца. Самодержец врастает в в свое высшее положение так, что положение перестает быть должностью и начинает переживаться как форма существования. Если его становление пришлось на эпоху распада, оседающего на левиафаническом образе шрамом, если в основании его субъективности лежит опыт исчезнувшего большого тела, то власть легко превращается в способ возместить утрату. Жизнь задачей символического восстановления сливается воедино с прозаичной истиной о материи: воображаемое постепенно пожирает частного человека. Сначала самодержец пользуется мифом о властителе. Затем миф начинает пользоваться им. Постепенно он перестает быть человеком, которому поручено нечто временное. Он делается фигурой, через которую истолковывает и оправдывает все свое существование. В таком положении особенно мучительной становится собственная конечность, ведь она срослась с представлением о бесконечности государства. Самодержец тоже смертен, только он уже не готов принять свою смертность как обычный признак человека. Обычное же течение времени превращается в унижение, ничем не подтверждающее исключительности. Слишком многое собрано вокруг и вынесено в образ. Самодержец предстает левиафаном, составленным из множества жизней. Там, где обычный человек сталкивается с пределом напрямую, эти жизни действуют от его лица, соприкасаясь с реальностью напрямую. Они претерпевают на себе трение мира, тяжесть решения, последствия насилия, риск, боль, гибель. Он же остается на расстоянии не из-за буквального бессмертия или буквальной неуязвимости. Дело в том, что политически он размещен выше обычной симметрии, открыт другим и себе как трансцендентное лицо – как фигура, превосходящая частную жизнь и потому будто бы стоящая выше обычной меры ответа. Так рождается особое искушение сделать собственную конечность управляемой, переложив ее тяжесть на историю и других. Поэтому поздняя самодержавная власть так часто тянется к интенсивности. Интенсивность возвращает ей переживание собственной явленности. Там, где будущее больше не открывается как пространство общей жизни, возникает соблазн сделать его пространством испытания. Обострить среду, насытить ее запретом, ожиданием большого события. Исчерпанность положительного будущего легко приводит к убеждению, что подтвердить историческую реальность дает только чрезвычайность. В подобных условиях история становится не тем, что нужно разделить с другими, а тем, чем нужно овладеть. Поиски начинают превышать давнюю грезу о продолжении жизни, они отправляются за напряжением, при котором можно было бы на время не чувствовать собственной убыли. Самодержец, таким образом, может воплощать собой невероятно усиленное выражение человеческого. Тогда стремление сверх себя приобретает чудовищную форму. Само по себе оно лежит у истоков всякого выхода за пределы простой наличности. Он тоже стремится сверх себя, тоже ищет основание и силу быть. Но в руках самодержца оно перестает быть движением к большей жизни. Оно становится движением, которое подчиняет себе чужие жизни ради отсрочки собственной конечности. Будущее перестает быть горизонтом общего существования и превращается в средство. Миф, прежде обещавший полноту, начинает требовать жертвы, чтобы хотя бы на миг скрыть от властителя ту истину, что он остается человеком и потому не может быть больше истории, которой пытается распорядиться.