На каждом из курсов, которые у меня были в Уппсале, самыми mind-blowing историями меня поражают Балканы. Там все вот эти дебаты - о том, кто сотрудничал с Гитлером / кто спасал свою задницу / кто и почему допустил депортацию евреев своей страны в концлагеря / кто отсиживался, пока всё не закончится, а потом встал на сторону победителей / кто именно страдал под коммунистическим гнётом и насколько сильно и тому подобное - подогрелось распадом Югославии и своим собственным югославским геноцидом. Война создала спрос на националистические мифы. Если современный противник - это как бы “тот же” враг, что и в 1940-х, то и война становится просто продолжением старой обороны страны. Возникает некоторая преемственность, что приятно и понятно. И конечно параллельно возникла новая элита, которой нужно было опереться на какое-нибудь великое трагическое прошлое, чтобы укрепить свой статус. Усташи и четники стали удобными образами “исторических предшественников”. Миллионы людей были втянуты в войну. В таких условиях радикальные интерпретации прошлого всегда всплывают и становятся частью политической повседневности. В Хорватии фашистский режим военного времени был переосмыслен на официальном уровне как необходимость, практически как национальный долг. Символы того периода вернулись в общественную жизнь. Память о массовых убийствах (например, в таких местах, как система лагерей смерти Ясеновац, созданная хорватским режимом) была убрана из школьных учебников и официальных дебатов. В Сербии свои коллаборационисты (которые сотрудничали с кем угодно, лишь бы против коммунистов) тоже были переосмыслены как патриоты и герои, а антифашисты (в том числе красная армия) - как иноагенты, чуждые Сербии элементы и оккупанты. И усташи, и четники теперь представлены как защитники нации. Таким образом были построены образы Хорватии и Сербии, в которых они бесконечно страдают от рук чужаков. (Когда политическому руководству Сербии нужно, оно переобувается и встречает российскую делегацию как преемницу освободителей Белграда, но только на время её пребывания) В Болгарии и Македонии тоже значительный разрыв между европейским моральным сценарием и собственными историческими, так сказать, неудобными моментами. Обе страны после 1989 года стремятся встроиться в европейскую систему ценностей, где умение “правильно” помнить Холокост - это знак политической зрелости. Принятие этой логики открывает двери в международные структуры и создаёт образ ответственного государства, открытого к диалогу. Почему бы и нет, подумали Болгария и Македония, и переосмыслили Холокост, но только так, чтобы было похоже, что из их стран не депортировали евреев во время войны, а если и есть несколько десятков тысяч пострадавших “евреев” - так это же болгары и македонцы на самом деле! Истребление евреев, на которое раньше почти не обращали внимания, было включено в национальную историю как часть национальных испытаний, страдания и героизма. И не нужно вдаваться в подробности о том, что на самом деле произошло, и сыпать соль на раны. Так создаётся память, которая позволяет вписаться в европейскую моральную картину и удержать собственный образ в максимально безупречном виде.