“Повальная форма сумасшествия” Толстого.  Эта фраза Лакана “все безумны” на русском языке прежде всего воспринимается в контексте русской литературы, ее пресловутого “психологизма”. Невозможно обойти вниманием "традицию безумия” в русской культуре! Безумный – здесь вовсе не диагноз или уничижение. Любой настоящий и завораживающий своим сложным внутренним миром герой великих русских романов – всегда, так или иначе, отмечен (как минимум) искрой безумия! Недаром предпринято столько попыток "выставления" диагнозов героям романов Достоевского, Чехова, Гоголя и многих других. Впрочем, фраза "все безумны" аутентично встает в контекст русской культуры еще и потому, что речь идет как правило не об эксцентричном безумии. Скорее, это банальное безумие. Маленькое, тихое помешательство "маленького человека". Нечто обыденное. Дмитрий Быков называет это "приплюснутым безумием" и в этом, по его мнению, заключается "настоящий ужас". Он отмечает, что часто русские писатели подчеркивали "скучные вещи" в безумии, например, желание иметь ордена, как у Чехова в «Палате №6» и т.д. Быков выделяет три функции, которые безумие выполняет в русской литературе в начале 19 века: "гипертрофия той или иной человеческой страсти”, “плюшкинское безумие, скажем, безумие жадности"; безумие как ограждающая функция; «безумие как остранение". В последнем случае, это попытка с помощью безумия увидеть уже нормальную жизнь как патологию. Социальное безумие. Вот где совершается переворот – там, где было локализованное вынесенное вовне  безумие, стало безумие самого общества. Болен оказался сам Другой. Эту последнюю "традицию”  Быков называет самой "плодотворной, самой свежей функцией безумия". Здесь, в первую очередь, он ссылается на "Записки сумасшедшего Гоголя" (1834) и "Двойник" Достоевского (1846), где безумие еще и впервые описано с медицинской точностью.  Тема безумия и, правда, плодотворна и неисчерпаема в русской литературе!  Я подведу лишь промежуточный итог недописанной статьей “О безумии” (1910)  Льва Толстого, писателя, который известен также своим особым отношением к религии. На мой взгляд, нигилизм и демистификация религии сыграли решающую роль в его чувствительности к измерению логики фантазма в его романах. От “верю ибо абсурдно” (Толстой отрицал телесное воскрешение) он прокладывает «писательскую дорогу» к бессознательному , к “вере в симптом” (верю, что это что-то значит, верю в смысл симптома). Предположим , что Толстой также уловил упадок функции Имени-Отца и неоднозначный вопрос его наслаждения, что проглядывается, например, через его критику церкви еще в 19 веке. В своем тексте «О безумии» он отмечает возрастающее количество письменных обращений, поступающих к нему ежедневно с жалобами на отсутствие смысла жизни и тягу к самоубийству. Текст написан как реакция на возросшее число самоубиств по всей Европе, в том числе в России. Толстой связывает распространение безумия с утратой религии, которой он придает сугубо сингулярный смысл и с возрастающей и переоцененной ролью науки.  Толстовское “все безумны”, проросшее в 1910 году в поле речи русского языка, звучит так:  То, что мы живем безумной, вполне безумной, сумасшедшей жизнью, это не слова, не сравнение, не преувеличение, а самое простое утверждение того, что есть. На днях мне случилось посетить два огромных учреждения душевнобольных, и впечатление, которое я вынес, было то, что я видел учреждения, устроенные душевнобольными одной общей, повальной формы сумасшествия, для больных разнообразными, не подходящими под общую повальную форму, формами сумасшествия…”. Ирина Макарова По направлению к 1 марта А продолжение этим пятничным вечером !