​​Чужое письмо Записки сельского фельдшера Я вам сегодня про Нину и Олесю расскажу. Девчонки наши, зареченские. Выросли на моих глазах. Где одна - там и другая, косичка в косичку, смех в унисон. Нина - она как яблонька в цвету: светлая, румяная, вся светится изнутри. А Олеся - как тень от этой яблоньки: тихая, незаметная, всегда чуточку позади. Смотришь на них, и сердце радуется - вот ведь дружба какая, не разлей вода. А потом случилась любовь. У Нины. Вернулся в Заречье наш парень, Павлик Соколов. Мы его еще мальчишкой помнили, как он с отцом на рыбалку бегал, а потом они в райцентр перебрались, когда ему лет пятнадцать было, отец там работу лучше нашел. И вот, выучился Павлик в городе, возмужал, и прислали его к нам в колхоз на практику, агрономом. Высокий, чернявый, с гитарой. Вернулся на родную землю, считай. Ну, как тут не влюбиться? Он на Нину глянул - и пропал. А она и подавно. Гуляли по вечерам у реки, он ей песни пел, а она на него смотрела так, будто он один на всем белом свете. Олеся рядом, конечно, всегда третьей была. Улыбалась, а глаза грустные-грустные. Я еще тогда подумала: ох, не к добру это, когда в девичьей дружбе один любит, а вторая только смотрит. Свадьбу назначили. Нина летала, не ходила. Платье себе шила, рушники вышивала. А потом Павлу пришлось уехать. В город, на заработки, как тогда многие мотались. Говорил: «На свадьбу, Ниночка нам заработаю, вернусь - заживем!» Провожали его всем селом. Нина на нем висла, слезы платком утирала. А Олеся рядом стояла, плечо ее гладила да шептала: «Не плачь, подружка, неделя-другая - и вернется твой сокол». Первое время письма от Павла шли одно за другим. Мелким убористым почерком, на тетрадных листках. Ниночка их мне в медпункт носила, читала вслух, а сама светилась ярче майского солнца. Писал, что устроился хорошо, что скучает, что считает дни до встречи. А потом письма стали приходить реже. Строчки стали короче, суше. Будто не любимый человек писал, а чужой. Нина с лица спала, все глаза выплакала. - Семёновна, что ж это? - придет ко мне, сядет на кушетку. - Может, случилось что? Не пишет почти… - Да работа, поди, завалила, девонька, - успокаиваю ее, а у самой душа не на месте. - Город - он силы выматывает. Олеся от нее не отходила. И чаем отпаивала, и к себе ночевать звала. «Не вешай нос, - говорила, - мужики, они такие. Сегодня устал, завтра снова любить будет». А сама смотрит на Нину как-то странно, с жалостью, что ли. А потом письма и вовсе прекратились. Тишина. Мертвая, страшная тишина. Нина тогда почернела вся от горя. Ходила как тень, ни с кем не говорила. Я уж думала, не переживет. Свадебное платье свое в сундук спрятала, рушники в комод засунула, будто и не было ничего. Прошло с тех пор года три, не меньше. Рана у Нины потихоньку затягиваться стала. Не зарубцевалась, нет, такие шрамы на всю жизнь остаются. Но жить-то надо. Поглядывать на нее стал Алексей, наш тракторист. Мужик неразговорчивый, основательный, надежный, как земля-матушка. Не пел он ей песен под гитару, не писал пылких писем. Он ей молча крыльцо поправил, когда оно покосилось, дров на зиму наколол, воды из колодца натаскал. Тихо, без громких слов, сошлись они. Расписались в сельсовете, без платья и гостей. И стала Нина потихоньку оттаивать. Зацвела снова, но уже не яблоневым цветом, буйным и нежным, а тихим цветом поздней рябины - горьковатым, но ярким. Сыночка родила, Егорку. Я роды принимала. Смотрю на нее, измученную, но счастливую, и думаю: вот ведь как жизнь поворачивает. Где думал - тупик, а там, оказывается, новая тропинка начинается. читать далее...