Вчера была  важная годовщина — 17 марта 1938 года: Москва встречала героев Арктики. Мартовское утро 1938 года в Москве выдалось особенным. Город оживал не просто с рассветом — он наполнялся восторгом и гордостью. Все знали: сегодня возвращаются настоящие герои, покорившие самое сердце планеты — Северный полюс. Люди собирались на улицах задолго до прибытия поезда. Дети забирались на заборы, взрослые расправляли флаги, оркестры репетировали торжественные марши. Воздух, казалось, звенел от нетерпеливого ожидания. Москва готовилась встретить участников первой в мире полярной экспедиции на дрейфующей льдине — отважную четвёрку, которую вся страна уже успела полюбить. И вот вдали показался поезд. Толпа взорвалась криками «Ура!». На перроне появились они — Иван Дмитриевич Папанин, Евгений Константинович Фёдоров, Эрнст Теодорович Кренкель и Пётр Петрович Ширшов. Загорелые лица, глаза, видевшие полярные сияния и ледяные просторы, тёплые куртки, ещё хранившие запах арктического ветра… Они ступили на московскую землю как посланцы иного мира — мира вечных льдов и бескрайних снегов. Но как они оказались на дрейфующей льдине??? Идея организовать полярную станцию на дрейфующей льдине принадлежала Отто Юльевичу Шмидту,а подготовка к экспедиции шла больше года. И вот 21 мая 1937 года участники были доставлены на льдину в районе Северного полюса на самолёте Н‑170 под командованием М. Водопьянова. Там, на льдине размером всего 5/3​ км, они разбили лагерь — первую в истории научно‑исследовательскую станцию «Северный полюс‑1». В обязанности исследователей входили наблюдения, связанные с множеством научных дисциплин: метеорологией, океанологией, исследованиями земного магнетизма, гравиметрией, астрономическими определениями. Изучались лёд и морские глубины. Сведения о погоде члены экспедиции передавали на материк по нескольку раз за сутки. Один раз в месяц в столицу шли отчёты о проделанных научных изысканиях. Огромная полярная глыба, постепенно уменьшаясь в размерах, устремилась на юг, а 31 января папанинцы стали ощущать сильные толчки. Образовалась пересекшая лагерь надвое трещина, и радист отстучал в Москву радиограмму: «В результате шестидневного шторма в 8 утра 1 февраля в районе станции поле разорвало трещинами от полкилометра до пяти. Находимся на обломке поля длиной 300, шириной 200 метров. Отрезаны две базы, также технический склад… Наметилась трещина под жилой палаткой. Будем переселяться в снежный дом. Координаты сообщу дополнительно сегодня; в случае обрыва связи просим не беспокоиться». Дрейф уносил учёных к Гренландии, лёд буквально трескался под ногами! «Гул стоял за стенами палатки такой, словно работали моторы сотни тяжёлых самолётов… Мы с Теодорычем тихо разговаривали… Вскоре послышался странный скрип в самой палатке. Разбудили Женю и Ширшова. — Надо одеваться, — сказал я им. — Под нами скрипит лёд… — Зачем одеваться?! Это снег оседает, потому и скрипит, — возразил мне Женя. Но Петрович быстро оделся и вышел из палатки с фонарём. Вернувшись, сообщил: — Трещина проходит рядом с нами…» — записывал в своём дневнике Папанин. «Чувствую, что спокойное житье на льдине окончилось, начинаются тревожные дни, надо быть к ним готовыми, — отмечал Папанин. — За свою жизнь мы видели немало опасного. Мы большевики, и надеюсь, что сумеем победить и стихию!.. Спим по очереди, надо всё время быть начеку». 2 февраля четверо смелых получили ответ из Москвы: «Все восхищены вашим мужеством, большевистской выдержкой в столь тяжёлый для вас момент. Все шлют вам горячий привет и уверены, что в героической борьбе со стихией победителем будет ваш отважный коллектив. Правительство утвердило ряд новых мер по оказанию вам большой помощи. „Таймыр“ выйдет третьего с Остальцевым. „Мурманцу“ поручено обязательно пробиться к вам. Срочно готовится „Ермак“. Я выхожу на „Ермаке“. Шмидт».