Дом Ступиных стоял на отшибе, возле самого болота, с заколоченными окнами и горой мусора во дворе. Мать, Клавдия, встретила нас пьяная, с синяком под глазом. Она размахивала руками, причитая и матерясь одновременно. Отчим, Михалыч, сидел на крыльце и точил нож, водя лезвием по бруску. Я смотрел на его руки. Крупные, волосатые, в мелких царапинах, с чудовищной силой в пальцах. Я представил, как они сжимают Витькино горло, и меня замутило. – Дай свою руку, – попросил я Клавдию. Мне нужно было знать: видела ли она что-то? Знала ли? Она протянула трясущуюся потную конечность. Я стиснул зубы и взял ее. Картинка ударила наотмашь. Вот эта же рука, но моложе, бьет по лицу ребенка. Вот она тащит бутылку из-под дивана. А вот она же, вчера, хватает Михалыча за рукав. И следом, наложением, через ее прикосновение к его руке, я увидел лес, темную воду и лицо Витьки под водой, с открытым ртом. Живого, борющегося, пока эти же волосатые руки держат его голову. Дальше я увидел болото с ориентиром – тремя сгнившими пнями и старой полусгнившей лодкой. Когда я выпустил ее ладонь, меня вырвало прямо на засохшую герань в палисаднике. Я повернулся и пошел в сторону болота. Света побежала за мной. Михалыч что-то кричал вслед, но не догонял. Трусы всегда смелы только на крыльце. Мы шли через гнилой лес, проваливаясь в мох. Комары вились тучами, но я их не замечал. Я видел перед собой только ту картинку. Три пня. Лодка. Прозрачная торфяная вода, которая кажется черной. Мы нашли мальчика через час. Михалыч просто утопил его, как слепого котенка. Тело всплыло и зацепилось рубашкой за корягу. Руки его, с грязными ногтями, были вытянуты вдоль тела. Мне показалось, что они всё еще ждут помощи. Света закричала так, что птицы слетели с деревьев. Я же стоял и смотрел на эти руки. Что они мне могли рассказать сейчас? Как он рвал щавель у дороги? Как писал в тетрадке кривые буквы? Как в последнюю секунду царапал этими ногтями руки убийцы, пытаясь вырваться? Спасибо, что я не мог этого узнать. Дар работал только с живыми. Дальше были правоохранители, допросы, суд. Михалыч получил свой срок, Клавдия спилась окончательно. А я… а я остался жить в бабкином доме и стал тем, кем меня прочили. Ко мне шли люди. Сначала робко, потом валом. С больными руками – артрит, вывихи, переломы. И я трогал, мял, правил. Бабка, видимо, чувствовала, что делала. А я чувствовал другое. Я трогал гнойные раны и видел, как этот гной попал туда – через осколок стекла, на который мужик наступил пьяный. Держал руку старухи и видел всю ее одинокую жизнь, где главным собеседником была икона. В какой-то момент я понял, что могу настроиться как на прошлое, так и на будущее тех, кого дотрагивался. Я лечил руками и сходил с ума от историй, которые мои руки показывали. Света, та самая учительница, стала заходить ко мне. Носила еду, молча сидела на кухне. Она единственная понимала, какой ценой мне дается каждое «исцеление». Однажды я взял ее за руку. Просто так, не для дела, хотел узнать ее. Я увидел в ее будущем одиночество в старой школе, которую вот-вот закроют, и она останется без работы, без перспектив, без ничего. Просто дотлеет в этой глуши. Я отдернул руку. Она посмотрела на меня с какой-то печалью. – Что там? – спросила она. – Ничего, – соврал я. – Чисто. Светлая ты у нас. Это была моя работа. Врать и скрывать правду. Лечить руки и молчать про то, что я в них вижу. Потому что правда убивает быстрее любой болезни.