А в Уппсале тем временем закончился курс History and Memory in Comparative Genocide Studies. В целом, большая часть того, что мы читали и обсуждали, была о том, как общества превращают память о прошлом в политический двигатель, как память о массовом насилии используется в качестве политического компаса. В послевоенной Западной Европе были созданы вдохновляющие истории о единстве и сопротивлении нацизму. К началу 21 века память о Холокосте стала общественным критерием демократической добродетели и приобрела свои церемонии, ритуалы, памятные дни, школьные поездки и всё такое. Была создана видимость общего морального “общеевропейского” стержня, которая как бы заметала под ковёр недоинтерпретированную колониальную историю, неразрешённые гражданские войны, молчание о коллаборационизме. Нужно было создать “базу”, на которой появился Евросоюз. Содержание того, что “можно” помнить, было избирательным и вынималось/пряталось по мере возникновения политической необходимости. И только через десятилетия уже следующие поколения начали оспаривать эти конструкции. Потому что при наличии демократических институтов по крайней мере нельзя помешать, например, всяким уппсальским исследователям изучать “тёмное прошлое” и публиковаться, как, например, запрещено по многим вопросам в Восточной Европе. В Восточной Европе после 1989 года новые свободы открыли всякие новые неожиданные архивные материалы. Западные “правила” о том, что можно и что нельзя помнить, распространились по региону, но они вошли в такой контекст, который был пропитан воспоминаниями о коммунистических репрессиях. Это увеличило интерес к изучению Холокоста, но с постоянным акцентом на страданиях местных жителей, да ещё и параллельно стали появляться дебаты о коллаборационизме и об ответственности местных жителей за массовое насилие. Некоторые переосмысления более-менее объективны, другие скатываются к искажению Холокоста, потому что замалчивают коллаборационизм и возвеличивают своих национальных героев, участвовавших в насилии вместе с нацистами (ну а что, всем нужны национальные герои). Сложность заключается в том, чтобы определить, где заканчивается научное переосмысление архивных данных и где начинается мифотворчество. В некоторых странах Восточной Европы учёные, пытающиеся пересмотреть вопросы участия местного населения в насилии над евреями, сталкиваются с кампаниями дискредитации, судебным давлением и попытками представить их работу как угрозу национальной чести.