Вересковые Поля на востоке от Оркистадора когда-то славились своими урожаем, ради которого со всего Острова, топча рыбу, земледельцы стекались в Ольху, небольшую деревню, занявшую один из самых больших холмов у Вересковых Полей, охраной которых занимались банды, преимущественно состоявшие из горцев. Сезон за сезоном, а он длился ни больше, ни меньше шести месяцев, трудолюбивые крестьяне вспахивали плодороднейшие земли, варили мёд, вязали снопы и ковры из переработанного вереска, торгуя им по всему Острову. И в целом не в нужде житность свою обретали да облагораживали оную. Но если бы в мире нашем и существовало что-то, что может претендовать на вечность, то в тот же час это нечто встретилось бы лицом к лицу со смертью и прошло бы серьёзную проверку на эту вечность. Житница Мемфеса, столицы Острова, Вересковые Поля ныне были усеяны трупами, копьями, знамёнами величественных родов, костями, мечами, снова трупами и бесчисленным количеством чешуи, увязшей в зыбкой грязи, смешанной с кровью, потом и гноем. Каждый холмик был устлан телами, утыканными стрелами. Каждый овраг превратился в болото из костей и гнили. Это было поле боя жесточайшей войны, что чумой пронеслась по землям всего Архипелага, раздробившей его и в корне уничтожившей весь установленный порядок, нарушающей все Запреты и установленные порядки. Некогда бурлящие жизнью регионы были утоплены телами павших воинов, чемпионов и прочих титулованных героев. Некогда роскошные поля вереска, сулящие прибыль и приятное тёплое опьянение, превратились в поля, устланные болотами гниющих тел. Но как известно нам из древних песен, без света не может быть тьмы, а без тьмы, соответственно... Не может быть света. И первым лучём света в этом царстве разложения стало маленькое шевеление пальца. Шевеление пальца латной перчатки. Из одной из кучи тел, своим мельчайшим импульсом, заставившем шевелиться палец в тяжелой латной перчатке, судьба обрекла на жизнь безымянного героя, чья рука непоколебимо и неустанно сжимала рукоять меча. Нечто начало подниматься, и с его некогда сверкающих, а сейчас больше напоминающих своей грубостью наковальню, доспех, постепенно сползали части чужих тел, кишки, куски мяса вперемешку с органами и прочие непотребства. Рукоять меча, что своим острием упёрся, казалось бы, в самую твердь земли, была единственной опорой на этом бренном поле, некогда величайшей войны. Солдат встал. Солдат встал, чего бы ему это ни стоило. Солдат встал в последний раз, хоть подобные он себе отсчитывал уже не раз и не два. Удивлению его ему не было предела. Он пережил три Рыбные Войны, в последней из которых удостоился чести пасть в бою, однако зачем-то вновь он встал. Зрение его подводило и раньше, но глубиной своего сознания он понимал, что сейчас на него полагаться стоит в последнюю очередь. Лишь маленький луч света сквозь тяжелые, еле приоткрытые, грязные от грязи, крови и пота века пробивался к его сознанию. Где-то вдалеке он... Он даже не видел. Он ощущал свет, зовущий его, отдающий ему последний приказ. Пролежавший в лоне войны солдат проснулся и уверенно, как ему казалось, перебирал в сторону источника света. Ноги, окованные в сталь, проваливались в гниющие массы, руки не слушались и то и дело путали рукоять меча. Меча, который он вонзал каждые полметра в землю и в тела, чтобы он служил тростью и опорой. Трудно назвать чувствами или эмоциями то, что испытал солдат, добравшийся до своей последней цели. Его затуманенному взору предстал белоснежный кролик, торопливо собирающий ветошь среди тел погибших соратников и врагов. Кролик нисколько не испугался приползшего к нему героя, кролику не доступна та глубина познания и осознания того, что случилось на этом некогда роскошном поле Вереска, уже неспешно осыпающегося снегом. С приходом зимы единственной заботой кролика было утепление своего жилища, кролик не знает скольких героев одолел этот солдат, прежде чем сам не разделил их участь. Кролику невдомёк, что он был последней яркой вспышкой света в сознании