Я сам принёс маску к Чёрному Пруду — старик в таверне сказал, что она исполняет желания. Мои пальцы дрожали, когда я поднёс её к лицу — и тут металл дёрнулся навстречу, как паук, почуявший добычу. Холодный металл прильнул к лицу, как живой — ржавые застежки впились в виски, будто голодные пиявки. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма сомкнулась над глазами — как вода в Чёрном Пруду вздыбилась, обнажив на миг то, что никогда не должно было всплывать. Гладкие каменные плиты на дне. Знаки, от которых кровь стынет в жилах. И Оно между ними — бледное, бесформенное, но внимательное. — Принят, — прошелестело у меня в черепе, и мир перевернулся. Я больше не чувствовал холода. Теперь холод чувствовал меня. Мои шаги вели меня обратно в деревню — босые ноги оставляли на траве инейные узоры. Рыбаки падали ниц, их рты растягивались в одинаковых, слишком широких улыбках. Из глазниц выползали черные нитевидные черви, танцуя в такт тому, что я теперь слышал постоянно — гудению из-под земли. Один из них, тот что когда-то звал меня братом, протянул руки в молитвенном жесте — его пальцы срослись в перепонки, а на ладонях проступили те же знаки, что и на плитах под водой. По ночам я приходил к пруду. Мои губы раскрывались сами, и я пел нечеловеческим голосом, языком, которого нет ни в одном языке. А из глубины мне отвечали сотни других. Но самое ужасное было в том, что я начал понимать.