⬆️мне кажется, каждый немец понимал себя частью некого абстрактного исключительного целого. народ как средоточие власти и одновременное оправдание в виде высшего института стремился доказать свою необыкновенность, совершал немыслимое в попытках дойти до конца и выполнить главное предназначение как конкретного человека, так и человечества, ‘познать истину’. невозможно было вынести тяжесть преступлений без искренней веры в ‘своего бога’, свою ‘высшую справедливость’. нация склеплялась через общую жертву, которая была выбрана, наверное, в силу особой похожести на самих себя. это постоянное жертвоприношение хорошо иллюстрирует литтелловскую (не изначально, конечно) мысль о вечном круговороте насилия. помимо этого, война и сама по себе взрастила жестокость, аморальные поступки и распоряжения сверху активизировали душевно больных и садистов. резкими строчками проскакивает в тексте мысль о том, что любой человек удовлетворяет лишь свои собственные потребности, на других ему плевать; что жизнь сама по себе бессмысленна, и лишь воображаемое и ирреальное (идея) заставляет нас искать знания и вообще делать что-либо. лагерь называется страшной метафорой жизни. главный герой, ненадежный рассказчик, который также жаждет своей личной правды и ищет ее на протяжении всего повествования, выступает, думаю, проекцией всего немецкого народа того периода. в нем смешивается все самое отвратительное и табуированное (нетрадиционные, инцестуальные отношения, убийства и бесчеловечность, разврат и телесные гадства). при этом, ауэ образован, начитан, стремится к знанию и демонстрирует все признаки интеллигента. в начале герой дистанцирован; он обыденно повествует о происходящем; он наблюдатель. но максимилиан постоянно трансформируется: метаморфоза за метаморфозой он постепенно движется к безумию, и свидетельством тому становятся самые разные слои текста. палач или жертва? палач и жертва? психологические страдания ауэ постепенно превращаются в физические. все начинается с двойственности (как и всегда): ауэ свой и чужой. он убежденный национал-социалист, но нарушает правила, скрываясь и имея связь со своим полом. реальность по мере метаморфоз героя становится все более наполненной снами и бредом. в тексте это никак не маркируется, что погружает нас в психоделический кафкианский кошмар; и уже непонятно, что хорошо, а что чудовищно. что явь, а что сон? бесконечно в романе мельтешат фекалии; ближе к концу действующие лица все больше испражняются, совокупляются, снова испражняются и все одновременно. у многих это вызывает дикое отторжение. кажется, задумка такой и была. вся эта телесная грязь опускает читателя на бренную землю, стирает границы между вечным и обыденным. оттого весь ужас ситуации воспринимается кратно глубже. мы замалчиваем трагедии. мы не говорим об экскрементальном. литтелл выворачивает наизнанку второе, бросает нам в лицо. но первое выворачивается не меньше, и в тандеме эта какофония образов и мыслей оставляет невероятное впечатление. впечатление это усиливается и от музыкальной составляющей. композиционно роман тянется от токкаты (быстрый темп и трагичность) до жиги (такой же быстрый темп в ожидании развязки). главы как части музыкальной французской сюиты имеют большее значение, чем кажется. задавая тон повествования, они меж делом определяют и сам текст. с другой стороны, музыка и мелодия как проявление человеческого подсвечивает это качество в максимилиане в первой части ‘благоволительниц’. постепенная глухота героя — еще один знак на пути к безумству. другая тема для дискуссий и порицания — инцест максимилиана и его сестры уны. идущая из детства нездоровая привязанность кажется мне попыткой героя обрести ‘психологическую целостность’. с каждой страницей он все больше разрушается под влиянием преступления нации и своих собственных. ауэ пытается остановить распад личности, поэтому ближе к развязке отправляется на метафизические поиски своей второй половинки. ⬇️