Краткая история того, как один швед научил нас болеть С чисто эмпирической, или, если угодно, бытовой точки зрения, термометр — это просто полезный инструмент, стеклянная трубка с красной или серебристой жидкостью, которая, подчиняясь капризам теплового расширения, ползет вверх, если прибор уже под мышкой (🐭), или, скажем, оставляете его на подоконнике июльским полднем в Краснодаре (где, как известно, даже тени ненавидят тебя и просят уйти), и ползет вниз, если подросший в крови этанол требует открытия форточки в петербургском январе. Но если остановиться и задуматься — а в текстах такого рода, как этот, остановка и размышление являются не просто рекомендуемой опцией, а почти обязательным условием входа, своего рода интеллектуальным турникетом, — так вот, если вы все же решите задуматься, вы очень быстро столкнетесь с проблемой, которая способна испортить вам аппетит и вызвать легкий, но навязчивый экзистенциальный зуд: откуда, черт возьми, термометр знает, что означают эти цифры? Ведь шкала термометра — эта стройная колонна засечек с аккуратными 0, 10, 20, 30 и так далее — не является врожденным свойством вселенной. А вселенная, вопреки расхожему мнению, не поставляет свою продукцию с уже нанесенной разметкой. Это замечание справедливо практически для всего, за исключением, возможно, уровня моря и температуры замерзания воды, но и здесь, как мы увидим, есть свои нюансы, главный из которых — циркулярность. Эти цифры — результат процесса, который в науке гордо именуется «калибровкой», но при ближайшем рассмотрении оказывается актом чистой, ничем неприкрытой веры. Чтобы проградуировать термометр, вы делаете следующее: вы берете его и помещаете в тающую ледяную кашицу, предполагая (обратите внимание на это слово), что температура этой смеси по определению равна нулю градусов по Цельсию. Затем вы помещаете его в пар кипящей воды при нормальном атмосферном давлении, вновь предполагая (!), что температура этого пара по определению равна ста градусам. Затем вы аккуратно делите расстояние между этими двумя точками на сто равных промежутков. И все. Ваш термометр готов лгать вам с хирургической точностью до конца своих дней. Но проблема, конечно, глубже, и заключается она в том, откуда мы знаем, что температура тающего льда действительно должна быть нулем? Ответ — из учебников. А откуда это знают авторы учебников? Они прочитали это в других учебниках. И так далее, и так далее, вниз по головокружительной лестнице познания, пока мы не добираемся до самого первого учебника или, что еще хуже, до самого первого термометра, созданного человеком, перед которым стоял поистине чудовищный выбор. Представьте себе этого человека — назовем его, скажем, Андерс, — который сидит в своей лаборатории в Уппсале в середине XVIII века и держит в руках кусок стекла с ртутью. Андерс Цельсий, разумеется. Хотя мог быть и Габриэль Фаренгейт, который, по слухам, установил ноль по самой низкой температуре зимы 1708-1709 годов в своем родном Данциге, что делает его шкалу еще более произвольной и трогательно-автобиографичной. Представьте, что ваше самочувствие в холодный вторник стало точкой отсчета для миллионов людей на сотни лет вперед. Это либо величие, либо безумие. Либо неумение пользоваться более теплой одеждой. Ему нужно нанести шкалу. Ему не у кого спросить. Нет ГОСТа, нет ISO, нет всемирной паутины, где можно было бы мгновенно свериться с эталоном. Он стоит перед лицом абсолютной, девственной неизвестности. И что он делает? Он принимает решение. Чистое, ничем не обоснованное, метафизическое решение, обставленное, конечно, научной риторикой о «повторяемости природных явлений». Он говорит: «Вот это, то, что происходит со льдом прямо сейчас, я назову нулем. А это, то, что происходит с кипятком, назову сотней. Да будет так». И с этого момента все человечество — все миллиарды людей, что будут мерить температуру, ставить диагнозы, готовить еду, настраивать кондиционеры, спорить о глобальном потеплении, — все мы попадаем в зависимость от этого произ