#MercuriiTheatrum А МОЖЕТ БЫТЬ – ТОТ СВЕТ? У спектакля «Вишневый сад» Детского театра «Вера» из Нижнего Новгорода трогательная предыстория. Есть надежда, что она оформится в публикацию, которая поведает рассказ о давней постановке чеховской пьесы, ставшей для молодой команды этого театра путевкой в будущее. Новая работа посвящена знаменитому советскому режиссеру Ефиму Табачникову, упокоенному на нижегородской земле и автору того «Вишневого сада», который здесь долго берегли. Некоторые участники постановки даже вышли вновь, но уже в других ролях. Версия молодого московского режиссера Дениса Сорокотягина полностью самостоятельна, и только старожилы узнают в ней пронзительные реверансы в сторону спектакля-символа. И в то же время основная мысль, которая, как призрак мамы, пробирается через темный сад – это сохранение памяти. Травматичной, лиричной, очень разной и личной, но определяющей нас сегодняшних, нашу честность и искренность. Режиссер строит «Вишневый сад» как театральный лабиринт, где мотив игры пронизывает само бытие героев. Занавес открывается не как условность, а по приказу Фирсу от домочадцев. В первой же сцене Любовь Раневская играет для своих как модернистскую пьесу поэму А.К. Толстого «Грешница» - заявка на будущие терзания героини. Не случайно эта сцена напоминает «Чайку», в дальнейшем режиссер использует и хрестоматийные цитаты из «Трех сестер». Антон Павлович Чехов – это фундамент целой вселенной, и его автограф «высечен» на дне шкафа. В композицию Денис Сорокотягин привлекает и другие тексты – как параллельные текстовые совпадения, вроде «Сада» Марины Цветаевой, так и как поэтические монологи персонажей, постмодернистски высекая невеселую иронию. И при этом местами подрезая текст, собственно, пьесы, оставляя дыры в надежде, что оригинал известен каждому. Чеховская вселенная существует вне конкретной эпохи, но в пространстве, определенном тем самым шкафом. В сценографии Любови Мошковой это обелиск, почти надгробие, внутри которого обои из листков старых газет, фотографические семейные портреты в рамах – портал в прошлое. Или другие комнаты. Трюковая особенность шкафа тоже часть игровой стихии этого места. Вместо сада – огромное дерево на заднике, где на ветвях развешаны, как листья, фотографии. Масштабная метафора родового древа не только одной семьи, а всего человечества. Костюмы созданы с расчетом на характеры, подчеркивающие или домашнюю простоту, или любовь к театральным эффектам, как многочисленные наряды Раневской. Помня, что «Вишневый сад» по авторскому определению комедия, режиссер увлеченно изобретает абсурдные трюки, извлекая их из своей фантазии как фокусник из магического циркового ящика. Шарлотта заботливо ласкает игрушечную чихуахуа – подушку-антистресс, а затем яростно потрошит ее. Раневская, смеясь над внешностью Пети, достает из почтового ящика, который носит, как сумочку, бутафорскую бороду. Варя методично раскладывает сухие горошины, будто пересчитывает скудные остатки, а затем бросается на них коленями в припадке самобичевания. Фирс цепляет ногой упавшую клюку и ждет аплодисментов как за ловко исполненный номер. И при этом возникают долгие, гулкие паузы, рвущие балаганную или чересчур надрывную ткань действия. Из этих деталей собирается неустроенный, тревожный мирок людей, забывающих о своих корнях, как Яша отказывается увидеться с матерью (а режиссер о ней вспоминает и помещает за задником тонким, но зримым отражением).