Ивану говорят, что он проделал огромную работу, что дело не в нём, что компания просто меняет направление, что он обязательно найдет что-то получше, и, если повезет, вручают конверт с выходным пособием. Это и есть момент просьбы о смерти. Только эта просьба исходит не от него, а от компании. Компания, по сути, говорит: «Ты должен перестать существовать как социальная единица. Ты должен исчезнуть из нашей реальности. Мы не хотим тебя убивать физически, это было бы незаконно и, в конце концов, хлопотно. Мы просто лишаем тебя идентичности. Дальше ты как-нибудь сам». И вот здесь начинается самое интересное — то, что обычно остаётся за кадром морально-нравственных гайдлайнов и руководств по управлению персоналом в обязательно мягком переплете. Человек выходит из офиса с коробкой личных вещей (в которой, как правило, кружка с забавной надписью, фотография семьи в рамке и несколько блокнотов, исписанных планами с интенциональным зарядом «займусь после работы»), садится в машину и вдруг понимает, что он не знает. Не знает куда ехать. Домой? Но дом — это место, где он ночует между рабочими днями. Без работы дом превращается в странное, неуютное пространство, полное невысказанных упрёков и неоплаченных счетов. Друзья? Но друзья — это коллеги, которые сейчас, скорее всего, обедают и обсуждают его увольнение с той особой, почти медицинской отстранённостью, с какой люди обсуждают чужую смерть. Уместно вспомнить известный социологический феномен: исчезновение человека из поля зрения коллектива происходит с поразительной быстротой. Вчера он был своим, сегодня его имя уже не упоминается, а его стол занимает новый сотрудник, который даже не знает, кто сидел здесь до него. Корпоративная память коротка, и это, в общем-то, функционально. Мёртвые не должны отвлекать живых от выполнения KPI. Человек оказывается в экзистенциальном вакууме. Ему больше некуда спешить утром, ведь больше некому доказывать свою компетентность. Его телефон, что раньше разрывался от уведомлений, теперь молчит с той особой, издевательской тишиной, которая хуже любого крика. Он пытается заполнить пустоту — рассылкой резюме, просмотром вакансий, походами по собеседованиям, где его снова оценивают, взвешивают, сравнивают с другими, и чаще всего находят «неподходящим». И с каждым отказом он умирает ещё немного. Потому что отказ в приёме на работу после увольнения — это уже не просто потеря статуса, это публичное подтверждение никчёмности. Это приговор, вынесенный рынком, который, как известно, ошибается реже, чем любой суд. В этом смысле фраза «вынужденное увольнение как просьба о смерти» обретает почти буквальное значение. Компания, увольняя человека, не просто лишает его заработка. Она отправляет ему сигнал: «Ты больше не нужен. Ты — избыточен. Твоё существование в нашей системе координат более нецелесообразно». И человек, особенно если он был полностью поглощён работой, не имеет другого языка для описания своей ценности, кроме языка этой самой системы. Он слышит этот сигнал и интерпретирует его единственно возможным способом: «Меня нет. Я никто». А состояние «быть никем» в культуре, где «быть кем-то» определяется исключительно социальной функцией, и есть смерть. Медленная, тягучая, унизительная, но смерть. Психологи говорят о стадиях принятия неизбежного — отрицании, гневе, торге, депрессии и принятии. Увольнение проходит точно такие же стадии, что и диагностика смертельной болезни. Сначала отрицание: «Это ошибка, только не меня». Потом гнев: «Они пожалеют, я ещё докажу». Потом торг: «Может, соглашусь на полставки?». Потом депрессия: недели, а то и месяцы апатии и самоуничижения. И только потом, если повезёт, принятие: поиск нового места, новой идентичности, новой жизни. Но многие застревают на стадии депрессии, и это, наверное, и есть та самая «смерть», о которой идёт речь.