Представьте себе, что Хаски родился бы не в панельке, а, скажем, в профессорской семье с библиотекой и роялем. Смог бы он написать «Панельку»? Технически — да, мог бы изучить материал, съездить в экспедицию, поговорить с людьми, представить. Но это была бы другая «Панелька». В ней, возможно, не было бы той сокрушительной аутентичности, но в ней мог бы появиться свет, надежда или, на худой конец, просто взгляд со стороны, который видит то, чего сам носитель боли видеть не может, потому что он внутри. Это был бы акт творчества в философском смысле — выход за пределы, а не высший пилотаж интроспекции собственной биографии. И здесь мы сталкиваемся с фундаментальной проблемой, которая уходит корнями гораздо глубже, чем просто вопрос о таланте отдельно взятого реп-исполнителя. Проблема эта — в самом генезисе того, что мы называем «современной российской культурой», где постоттепельные режиссеры, теперь уже руководствуясь фактами, а не надеждами, взялись за рытье могил с удвоенной силой, банально выбрав стратегию критики рухнувшей власти вместо поиска решений. Просвещенный эгоизм, о котором до сих пор не принято говорить вслух, потому что он слишком неприятен для обеих сторон — для тех, кто критиковал, и для тех, кого критиковали. Критика власти стала удобной позицией. Она давала моральное превосходство без необходимости что-то предлагать. Она позволяла оставаться в оппозиции, не рискуя ничем, кроме, возможно, государственного финансирования (которое, впрочем, многие умудрялись сохранять). И главное — она создала устойчивый, почти нарративный шаблон: творец — это тот, кто обличает. Тот, кто показывает боль. Тот, кто не даёт забыть. Тот, кто — как Хаски в своей панельке — сидит у окна и смотрит на серость, и эта серость становится единственно возможной эстетикой. Можно было бы провести здесь параллель с позднесоветским самиздатом и диссидентской литературой, которые тоже, по сути, кормились критикой системы. Но там была хотя бы надежда на то, что система рухнет и наступит свобода. Сейчас система рухнула (та, советская), а привычка критиковать осталась. Только теперь критика направлена уже не на ту систему, которая давила, а на ту, которая разочаровала. И это критика без надежды, критика как способ существования, а не как способ изменения. И вот результат: современная российская культура, загнанная в угол собственной историей, предлагает потребителю, по сути, два варианта, и оба они зациклены. Консумация Бесконечное потребление контента, который ничего не требует от души, кроме присутствия. Сериалы, ремейки, сиквелы, приквелы, спин-оффы, всё то, что Бодрийяр когда-то назвал симулякрами, а сейчас называется просто «повесткой стримингов». Боль Искусство, которое бьёт точно в солнечное сплетение, но делает это ровно для того, чтобы вы почувствовали, что вы ещё живы. Искусство, которое говорит: «Смотри, как хреново. Вот так же, как и тебе. Но мы вместе — в этом «хреново». И это, безусловно, лучше, чем консумация, потому что это хотя бы честно. Но это — тоже ловушка. Потому что боль, ставшая жанром, перестаёт быть путём к исцелению. Она становится индустрией. У неё появляются свои звёзды, свои фестивали, свои премии, свои критики. И круг замыкается: вы либо потребляете пустоту, либо потребляете боль, и в обоих случаях вы остаётесь внутри системы, которая не предлагает выхода. И вот здесь мы подходим к самому главному, к тому, ради чего, собственно, и затевался этот разговор, а именно: есть ли у нас шанс на нового Толкина? На автора, который сумел бы оторваться от окна, от своей боли, от своей эпохи, от своего социального контекста — и создать нечто, что будет говорить с людьми через сто лет, независимо от архитектурного плана дома детства и конфликтов с ЖКХ?