Вылазь из своего чертового сумрака (Это Горсвет!) 27 февраля ко мне в личку ворвались коллеги из Ad Marginem и принесли новый перевод Вольфрама Айленбергера — не хотите, мол, Александра Сергеевна, отрецензировать. А я, конечно, хочу. Поэтому «Дух современности» поехал со мной в Петербург — где еще читать литературу, от которой на душе становится светлее? Хотя должно быть, по идее, тошно. Всё-таки пост-ворлд-вар сеттинг! В книжке, — части трилогии, я бы сказал, потому что из-под пера Айленбергера вышли еще «Пламя свободы» и «Время магов» (теперь мне захотелось эти книжки прочитать), — интеллектуальная биография четырех великих критиков современности — Фуко, Сонтаг, Адорно и Фейерабенда. Главное достоинство книги — её стиль. Когда читаешь Айленбергера, который свободно пересекает биографии всех своих главных героев, создается впечатление, что ты слушаешь историю, рассказанную другом в баре. В этом смысле AdMarginem правильно подошел к презентации книги — вместе с фуколдианским пивом! История, которую тебе рассказывают, очень живая. В ней — все достоинства и недостатки фигур, выбранных Айленбергером для повествования. В ней — верховная жрица Сьюзан Сонтаг, восхищенная Томасом Манном, во время встречи с ним ему это ничем не показавшая, дикая, страстная, исследующая грани своей телесности: Я знаю, чего хочу в жизни, ведь всё это так просто — и одновременно так сложно мне было понять. Я хочу спать со многими — я хочу жить и ненавижу мысль о смерти — я не буду преподавать или получать степень магистра после бакалавра искусств. <…> Я не позволю интеллекту господствовать над собой… (с. 40) Маг Фуко, держащий руку на пульсе самоубийства и не умеющий осторожно водить: Фуко берет себя в руки. Единственный выход, который кажется ему возможным в сложившейся ситуации, — это сдача в июле 1950 года выпускных экзаменов, известных как Agrégation. Конечно, он не в лучшем психическом состоянии. Но когда он в нём бывал за последние несколько лет? (с. 52) Повешенный Адорно, постоянно перерабатывающий, неуверенный в себе, вечно попадающий в шальные истории со студентками (и все-таки одна из трех поцеловала его в щеку!): В письмах он раз за разом жалуется на переутомление, такое постоянное и всепоглощающее, что отдохнуть ему удается только под снотворным. Лаконичное выражение отчаяния («Сам не понимаю, как я всё это выдерживаю») сменяется серьезной обеспокоенностью своими физическими возможностями («Держите кулачки, чтобы я дожил до 1 марта. Потом всё наладится»). (с. 163) Отшельник Фейерабенд, обладатель Железного креста, всю жизнь мучившийся от болей после пули, попавшей ему в позвоночник, пишущий своему возлюбленному другу Лакатосу «Против метода»: И вот я снова в Беркли, этой культурной пустыне. Ни театра, ни оперы, ни интересных людей, за исключением того, что в процентном отношении здесь самое большое количество сумасшедших во всей Америке, да и, полагаю, во всем мире. В университете студенты с пустыми лицами шатаются под воздействием [цензура]; прекрасные девушки, похожие одна на другую, бездумно мечутся в поисках «впечатлений», и, если заговорить с одной из них, как только она откроет рот, вы тут же в ужасе отвернетесь… (с. 276) Слушаешь и думаешь — «Да, Господи, ничего не меняется в подлунном мире!» А самое главное — не угасает пожар души. Потому что все четыре линии — про огонь, жажду говорить или, вернее, про не-возможность не-говорить. Они чем-то напоминают главного героя Скорсезе, Лайонела Доби, из «Нью-йоркских историй» («Life Lessons»). Такие же неправильные, сломанные, изгвазданные краской, но владеющие мыслью. То есть — просветители.