Что хорошо получается у Айленбергера — так это показать, каким образом четыре жизни перетекают в мысль. Например, как изгнанный из своей страны еврей Адорно пишет критику фашизма: Практически всё лето Адорно провел, редактируя «Исследования авторитарной личности». Он стремился определить потенциальную предрасположенность современного американского общества к фашизму. Существовала ли и здесь реальная возможность возникновения правой диктатуры? (с. 15) Как выскочившая рано замуж Сонтаг страдает от своего брака и пишет вместо мужа одну из лучших аналитик психоанализа Фрейда: Согласно критике Сонтаг и Риффа, не только цель фрейдовской терапии, но и методология имеют протототалитарные черты. (с. 146) <…> С критической точки зрения двадцатичетырехлетней аспирантки и молодой матери, которая несколько лет, в состоянии не в последнюю очередь сексуального самоотречения, искала освобождения от пут брака и академического существования, все попытки прояснения смысла, определявшие ее академическую и повседневную среду, оказались терапевтически бесполезными. Экзистенциально, этически и политически. Именно об этом красноречиво свидетельствует её книга о Фрейде, написанная в эти годы. По иронии судьбы она была опубликована под именем её мужа. (с. 147-148) Как страдающий от постоянных расстройств Фуко пишет книгу об истории безумия: Изначальная гордыня порождает стилистически уникальный гибрид: тон трезвого летописца иногда прямо в одном разделе сменяется тоном ученого-теоретика, философа-систематика, а затем переходит в литературную, даже лирико-мистическую прозу. (с. 104) <…> Осознавая, что ему предстоит нечто большее, чем простое упражнение для снятия депрессии, в мае 1957 года Фуко передает часть рукописи для ознакомления преподававшему в Упсале историку науки Стену Линдроту. (с. 105) Как Фейерабенд, освободившийся от попперианства и аналитической философии, рождает свой главный труд: К марту 1968 года Фейерабенд уже полностью переписал три из четырех давно обещанных статей в соответствии со своей новой позицией: защита Ньютона от более поздних парадигм, квантово-теоретическая работа, в которой подчеркивалось инструментальное понимание Нельсоном Бором корпускулярно-волнового дуализма <…> Мания не обошлась без физических последствий. В конце марта Фейерабенд сообщает Лакатосу из загородного дома на холмах: «Сижу тут, напичканный таблетками, голова кружится, боль не проходит, так что придется немного подождать». (с. 284) На мой взгляд, Айленбергер ставит перед собой правильную цель: показать, что философы — настоящие панки. Дать читателю понять, что best never rest, потому что они всегда безумны. Книга Айленбергера — лучшая цитата «Гениальности и помешательства» Чезаре Ломброзо. Именно это — свет, потому что у любой хороший книги есть экзистенциальный, этический и политический итог. Конкретно эта книга учит тому, что в каких бы проклятых мировых условиях ты ни находился, каким бы исключительным и исключенным ты ни был, сколько бы вокруг тебя ни было любимых-самоубийц и сколько бы тебе не везло в игре «не на жизнь, а на смерть», у тебя остается кое-что. Андрей Вознесенский называл это «голос». Голос теряю. Теперь не про нас Госстелерадио. Врач мой испуган. Ликует Парнас — голос теряю. Люди не слышат заветнейших строк, просят, садисты! Голос, как вор на заслуженный срок, садится. И этот голос может быть услышан. Поэтому — сначала читаем Айленбергера, вдохновляемся, а потом гоняем всех четверых по кругу. План? План. P.S. Ну и, не удержусь, ещё один абзац из Вознесенского напоследок — против всей научной бюрократии, интеллектуального закостенения и лжи: Мной терапевтов замучена рать. Жру карамели. Вам повезло. Вам не страшно терять. Вы не имели.